Ваш город...
Россия
Центральный федеральный округ
Москва
Белгород
Тула
Тверь
Кострома
Калуга
Липецк
Курск
Орел
Иваново
Ярославль
Брянск
Смоленск
Тамбов
Владимир
Воронеж
Московская область
Рязань
Северо-Западный федеральный округ
Санкт-Петербург
Вологда
Псков
Мурманск
Сыктывкар
Калининград
Великий Новгород
Архангельск
Ленинградская область
Петрозаводск
Южный федеральный округ
Краснодар
Астрахань
Элиста
Майкоп
Ростов-на-Дону
Волгоград
Крым/Севастополь
Северо-Кавказский федеральный округ
Дагестан
Владикавказ
Нальчик
Черкесск
Ставрополь
Магас
Грозный
Приволжский федеральный округ
Пенза
Оренбург
Уфа
Ижевск
Чебоксары
Саранск
Йошкар-Ола
Киров
Пермь
Нижний Новгород
Самара
Саратов
Казань
Ульяновск
Уральский федеральный округ
Екатеринбург
Курган
Тюмень
Челябинск
Югра
ЯНАО
Сибирский федеральный округ
Иркутск
Томск
Омск
Горно-Алтайск
Кемерово
Кызыл
Барнаул
Красноярск
Новосибирск
Абакан
Дальневосточный федеральный округ
Улан-Удэ
Чита
Магадан
Южно-Сахалинск
Якутск
Биробиджан
Петропавловск-Камчатский
Владивосток
Благовещенск
Хабаровск
Интервью

Как можно родственникам показывать вымысел ненормального про «Курск»

Как можно родственникам показывать вымысел ненормального про «Курск»
Фото Автора
Сегодня, 12 августа, скорбная дата в истории России – 19 лет назад в Баренцевом море затонул атомный подводный крейсер «Курск». В числе 118 погибших подводников было 7 курян, еще 6 стали курянами посмертно, их родственники переехали в Курск после катастрофы. О судьбах, переживших трагедию, неутихающей боли и жестоких предложениях, – в преддверии годовщины мы общались с председателем общественного совета семей членов экипажа АПРК «Курск», матерью матроса Дмитрия Старосельцева, Валентиной Старосельцевой.

– Валентина Сергеевна, вы живете в окружении вещей, которые напоминают постоянно о сыне, о том, что случилось. Вы себя не изолировали, не пытаетесь забыть о трагедии, как многие.

– А как я могу изолировать? Жизнь продолжается, эти вещи – это все Дима. Он всегда и постоянно со мной. Не знаю как для других, а для меня он живой, он со мной. Только невидимый. Мы общаемся на духовном уровне. Накануне, как вам прийти, мне приснился сон: Димка пришел, я его куда-то собираю. Когда он мне снится, это знаки. Это все нормально, это жизнь. А как без этого? Я бы не смогла. Просто надо принять эту жизнь, какая она есть. Я хочу поблагодарить: «Слава тебе, Господи, за все, что ты мне даешь, что ты мне его дал, что ты забрал его…»  За все, что дается сверху, надо благодарить. Я приняла это. И поблагодарила.

– Многие родственники подводников  отказываются встречаться с журналистами. Мы вас не смущаем своими визитами, расспросами?

– Что вы! Мне дают силы журналисты, гости, которые приходят в мой дом и все окружение. За других не могу сказать, за себя – я благодарна. На протяжении 19 лет у меня были журналисты со всего земного шара: Япония, Франция, Америка, Германия… Много было писем, были щадящие вопросы.  Мне надо было высказаться, а у меня дома шесть стариков и все больные. Я должна была держаться, не плакать, не рыдать. С журналистами поговорю, в храм схожу, и мне легче на душе.

– Вы общаетесь с семьями подводников, как они пережили трагедию?

– Я не могу за них всех ответить, все равно они с болью живут. После трагедии каждый научился жить по-другому. А выбора нет – надо продолжать жить. Кто-то сказал, что время лечит. Время нас не лечит, оно нас меняет, мы взрослеем, потеряли многие своих близких, родных: папы, бабушки, родители ушли… В семьях дети стали взрослые, кто-то женился уже, например Цимбал Вовочка, он пошел по стопам папы. Любы Калининой девочки, умницы, выучились…  Мы живем с болью, но жизнь продолжается. Я стала понимать, что мы очень много тратим себя на какие-то мелочи, которые даже этого не стоят. Надо больше делать добра, дарить тепло людям, и оно к вам вернется. Надо благодарить за каждую секунду, минуту.

– Вы работали медиком, а стали заниматься общественной работой?

– Да, я работала в медсанчасти АПЗ-20 (физ.кабинет, массаж, лечебная физкультура), и я безумно любила свою работу. Но, чтобы общаться с больными, частичку своего здоровья надо отдавать. Когда Дима ушел, я уже не смогла, решила: буду заниматься общественной работой. Как это делать  – не представляла. Обращалась в администрацию города и области с вопросами увековечения памяти. После того, что произошло, я вижу, когда люди делают с любовью, с душой, а когда для галочки. У нас делают с душой, это не слова лести. В следующем году юбилей. Хотелось бы поехать в Видяево, в часть, где ребята были. В 13 году мы ходили на место, где трагедия произошла. Я от Курска одна была, земельку взяла с могилок всех ребят, отвезла туда.

– Вы потеряли сына и сразу мужа?

– Да, а потом, в течение пяти лет, самых близких. В год уходили два человека. Так стремительно, что мы не знали, когда у кого сорок дней…  Один, другой… И так девять человек. Свекровь последняя ушла.

– Будто Дима забрал.

– Забрал Господь, конечно, не Дима. Дедушки, бабушки прошли фронт, сражались на Курской дуге. Я за них волновалась, но они смогли достойно проводить Димку в последний путь. Вот как можно пройти войну и провожать внука… Но они держались, молодцы. Я молилась, я так молилась, чтобы Бог им сил дал.

 – Вы сами поехали на опознание сына. Хотя обычно матерей стараются от этого момента оградить – опознают однополчане.

– Я за месяц улетела туда и знала, когда подъем будет. Я там жила в Видяево. Не могу подобрать слов: я пришла, чтобы его забрать и… домой. У меня даже мысли не было, таких слов – «забрать и похоронить». Мне надо опознать и привезти домой.  Говорю: «Все, Димка, полетим домой!». Боже мой, груз номер 200,  каково родителям!  Оказалось, мне Господь дал и это пройти …

– Вы сейчас рассказываете, это даже слушать больно.

– Когда только это произошло, я думала, куда бежать, что делать. А потом подумала, пойду в наш храм, Введенский, куда с Димой ходила. У нас у всех тогда были вопросы: «За что?» А батюшка: «Почему вы думаете, матушка, что за грехи? Господь дает крест по силам. Он нес крест, и вам надо нести».

– Дима был долгожданный ребенок?

– Да, очень, я родила его в 31, у меня первая дочь Инна, я уже была состоявшаяся как мать. Дедушка хотел, чтобы я его Иваном назвала, но я  сразу решила: Димка. Тетя «Митькой» стала звать, но он: «Не называй меня так! Я Димка!». Он маленький был, садился за стол, у него обязательно бантик, а стал подрастать – галстук. У него какая-то, мы удивлялись, аристократичность была. Подтянутый. Аккуратный. Боже избавь, он без галстука где-то был. Нет-нет… Он был добрый. У дочери более мужской склад, а у Димы больше теплый, женский. Провожали друзей из Ташкента, у него полные глаза слез. Я приехала на присягу, он так стал, с Лешкой  (Алексей Некрасов, матрос, погибший на АПРК «Курск», лучший друг Димы – прим. ред.) стоит. Я: «Дима, что здесь, плохо?». Он: «Мама, тихо», – а  полные глаза слез. Я: «поняла, соскучился». Он очень домашний был. Он первый раз выехал из дома в армию. Я знала все: где он, с кем, первая любовь… Все друзья были в нашем доме.

– Было предчувствие беды?

– Знаете, тоска какая-то напала, давно писем от него не было. Как-то было не по себе. Я ведь жила тем, что осенью к нему поеду, уже третий раз. Потом пришли два письма подряд. Я пометила ручкой: «первое», «второе». По нескольку раз их перечитывала. Когда произошла трагедия, я в это время собирала ему посылку. Он написал, что надо – тетрадки, такую вот мелочь… Мы собрали, и я слышу, по телевизору что говорят, не слышно начала, а в конце: «атомная…» Говорю, наверное, что-то на Курчатове (город атомщиков в Курской области – прим.ред.) случилось. А потом: «атомная подводная лодка «Курск» легла…» Думаю, ну легла, ну поднимут такую лодку. А мы собрали посылку, бабушка с дедушкой сидели завтракали, мы им ничего не сказали. Пошли на почту. Я иду, и слезы льются. Вот просто льются. Потом все начали транслировать, мы сели и сидели возле этого ящика. Стали звонить журналисты, без конца пошли звонки. Медсанчасть принесла мне все необходимое, я халат взяла, я взяла так много всяких лекарств, принесли бинты, целую аптечку… «Я собираюсь, меня встречают, их поднимают», – вот так обнадежили. Губернатор пообещал путевки на отдых сразу, как их поднимут.

– Вам до последнего не говорили, что они погибли?

– Да. Сказали уже в Видяево. Всех родственников собрали, посадили в прицепной вагон. Мы  приехали, Руцкой (бывший губернатор Курской области – прим. ред.) организовал в гостинице хорошие номера, людям помогли с одеждой, это было 18-19 августа, многие приехали по-летнему одетые, а там холодно. Я сразу храм искать стала. Там какой-то магазин овощной осветили, икону повесили, и я туда ходила. Второй день зашли в магазин, там маленький телевизор, и бесконечная информация о лодке. Сообщили, что до пятого отсека в живых нет. В «Комсомольской правде» был напечатан список, кто в каком отсеке. Димка должен был быть в пятом, а оказался в четвертом… Все.  До пятого отсека никто не выжил. Димки нет. Я вышла, и тогда у меня был не крик, а нечеловеческий рев. А еще так символично – стоит машина, медленно так едет, будто катафалк идет. И у меня вот это из груди. А потом Инна мне говорит: «Мама…» И я говорю: «поняла». Потому что ребенок еще один рядом. Надо отдать должное нашим родственникам – ни крика, ни паники.

– Недавно в прокат вышел фильм «Курск» европейского производства. Киноленту позиционируют как дань памяти российских подводников. Как вы относитесь к этому?

– Отрицательно. Еще зимой мне и Некрасовой  (Надежда Шалапинина-Некрасова, мама подводника Алексея Некрасова, друга Димы – прим. ред.) звонили  журналисты из Москвы. Они предложили посмотреть фильм. Я сказала: «Нет, извините, неизвестно, что в голову взбрело авторам. Это художественный фильм. Я – нет. Не пойду». Мне это не надо, мы это прошли, знаем это, и вообще не стоит нам такое предлагать. Это не этично для родственников. Это очень больно. Вы сделали фильм, а для чего вы его сделали? Один Господь знает, что там было. Вам нужно заработать денег? Надежда мне позвонила, я сказала ей, что никогда ни за что не пойду. Это что-то политическое. Ну как можно родственникам показать вымысел какого-то ненормального постановщика. Перед этим тот, кто приглашал, еще сказал: «Знаете, но фильм очень тяжелый». Я ответила: «Знаете, то что мы прошли – тяжелее».

– Еще игру «Курск» сделали польские разработчики.  

– Ну хочется им денег заработать, потешиться. Ну какие могут быть игры? Там наверху все видят, покажут им, какие могут быть игры. Они доиграются в игрушки, которые могут потом по башке им стукнуть.

– В этом году популярна тема Чернобыля, который тоже привлек внимание кинематографа.

– Люди, которые это делают, не имеют милосердия по отношения к родственникам тех, кто был на атомной станции и на АПРК «Курск».  Это бессердечно. Что там произошло, не знает никто, но все это был знак для России – встаньте и опомнитесь. Как вы в 90 годы преклонялись, когда пенсии задерживали, когда мы по карточкам жили… Когда ушла лодка, стали вспоминать ушедших в Чечне, в Афганистане, стали появляться мемориальные доски. Стали собираться на митинги памяти. Поднялась армия, флот, в школах появились кадетские классы.  В нашем городе провели большую работу, появились шефские связи с Северным, а теперь уже и Южным флотом, наши ребята служат, поступают в военные учебные заведения. Как-то, когда еще Михайлов был губернатором, я подошла е к нему и сказала. Александр Николаевич, мне ничего не надо. Но как встретитесь с президентом, передайте ему «спасибо». Спасибо за флот.

– Какие у вас отношения с морем?

– Ой, как я его люблю! Я каждый год по два раза на море бываю –  прихожу, сажусь на берег и с ним разговариваю.  Однажды я поехала, погода была не очень, я с ним поссорилась. Говорю: «Все, больше я к тебе не приеду». Ну конечно, на следующий год я поехала. Я люблю, чтобы волны были бурлящие, брызги летели. В этом году два раза была, может быть, третий поеду.

Убивший сотрудника ОСБ патрульный не признал своей вины на допросе. Подборка интригующих новостей, подписывайтесь в Яндекс Новости
Яндекс.Метрика